Недавно завершился курс «Пишем о книгах», где наши ученики всего за 5 занятий прошли путь от первых заметок до полноценной книжной рецензии. Но мы учились не только писать, но и вдумчиво читать, вести читательский дневник, отбирать фактуру и погружаться в контекст. Иными словами, не «пересказывать» текст, а ставить проблему и вступать в диалог с автором, а через него — с миром, какой он есть.
Анастасия Казанцева,
выпускница
курса «Пишем о книгах»
У Сорокина всегда получается расковырять читателя до внутреннего содрогания, чаще всего — до отвращения. Это его фирменный прием.
Есть тексты, к которым хочется возвращаться: перечитывать их время от времени, смаковать уже знакомый сюжет. С «Настей» все наоборот: ее хочется забыть, прямо-таки стереть из оперативной памяти. Но забыть невозможно.
Сорокин работает с языком буквально. Мы привыкли к выражениям «новоиспеченная невеста», «жертва во имя будущего», «общество пожирает своих детей». Обычно метафора защищает нас своей условностью: слова есть слова, что тут скажешь.
Но Сорокин отбрасывает все условности. Настю действительно «испекают», отец называет ее «новоиспеченной», а разговоры о преодолении человека сопровождаются поеданием румяной, сочной, хорошо пропеченной, поджаристой, истекающей соком, покрытой хрустящей корочкой дочери.
Текст производит почти физическое воздействие. Сорокин убедительно показывает, что язык не невинен: стоит назвать убийство «жертвой», подчинение — «традицией», а уничтожение личности — «инициацией», и преступление уже кажется частью великой идеи. В «Насте» философия не противостоит дикости — напротив, она делает ее торжественной и эстетически значимой.
Особенно страшно, что насилие совершается не в атмосфере ненависти, а среди любви, заботы и нежности. Родители Настю любят. Мать дарит ей украшение, гладит по волосам, называет ангелом, беспокоится, не давят ли цепи. Отец целует дочь в лоб. Няня плачет и тут же подгребает угли, чтобы корочка лучше схватилась. Мать заботливо направляет кочергу вправо. Именно от этих описаний читателя мутит.
Сорокин показывает, что чудовищное необязательно совершается злыми людьми с перекошенными лицами. Насилие может быть заботливым, семейным, сентиментальным. Можно нежно любить человека и одновременно считать естественным его уничтожение, если так велят традиция, идея или общественный ритуал.
За праздничным столом — гости собрались по случаю шестнадцатилетия Насти, — рассуждают о Ницше, Толстом, религии, свободе, милосердии и сверхчеловеке. Текст насыщен метафорами, аллюзиями и символами.
Печь в рассказе соединяет в себе несколько смыслов. Это и алтарь, и утроба, и пространство свадебного обряда. Настя должна символически умереть как ребенок и родиться женщиной, но обряд нового рождения становится обрядом ее уничтожения. Сорокин доводит традиционный сюжет взросления до чудовищной буквальности: переход во взрослую жизнь оказывается для героини переходом от личности к вещи, от человека — к объекту потребления.
Пир напоминает перевернутое причастие. Есть жертва, священник, вино, ритуальные речи и совместное вкушение одного тела. Но если христианское таинство соединяет людей через любовь и добровольную жертву, то здесь общество объединяется через общее преступление. Участие отца Андрея особенно важно: церковь не останавливает насилие, а становится частью обряда. Ни семья, ни религия, ни образование, ни культура не способны защитить человека: все эти институты прекрасно встроились в людоедский ритуал.
Почитатели таланта Сорокина — бесспорно, люди с развитым чувством языка. Они не ждут от искусства психологического комфорта. Им важно, чтобы книга расширяла границы допустимого, ставила под сомнение привычные моральные декорации и не обращалась с читателем как с не вполне здоровым человеком, которому нельзя говорить неприятное и которого следует всячески оберегать от потрясений.
Тем же, кто болезненно воспринимает натурализм и жестокость, лучше выбрать другой текст. Сорокин здесь не щадит никого — ни героиню, ни читателя.
