Брат слышит, как стучит сердце (погребенной заживо?) сестры — и молчит, скованный ужасом. Жуткая трещина взрезает фасад дома, словно подтачивая силы здания и древней фамилии. Голос убийцы слышат пятеро, но опознать его не может никто. Эдгар По раньше Стивена Кинга вывел формулу идеального ужаса: короткий путь к страху лежит через скрип половиц и эхо пустого дома.
Предзаказ Убийство на улице Морг
Отражение в черном озере
Весь этот нескончаемый пасмурный день, в глухой осенней тишине, под низко нависшим хмурым небом, я одиноко ехал верхом по безотрадным, неприветливым местам — и наконец, когда уже смеркалось, передо мною предстал сумрачный дом Ашеров. Едва я его увидел, мною, не знаю почему, овладело нестерпимое уныние. Открывшееся мне зрелище — и самый дом, и усадьба, и однообразные окрестности — ничем не радовало глаз: угрюмые стены… безучастно и холодно глядящие окна… кое-где разросшийся камыш… белые мертвые стволы иссохших дерев. Я направил коня к обрывистому берегу черного и мрачного озера, чья недвижная гладь едва поблескивала возле самого дома, и поглядел вниз — но опрокинутые, отраженные в воде серые камыши, и ужасные остовы деревьев, и холодно, безучастно глядящие окна только заставили меня вновь содрогнуться от чувства еще более тягостного, чем прежде. Разве только очень пристальный взгляд мог бы различить едва заметную трещину, которая начиналась под самой крышей, зигзагом проходила по фасаду и терялась в хмурых водах озера.
Каталепсия
Недуг леди Мэдилейн давно уже смущал и озадачивал искусных врачей, что пользовали ее. Они не могли определить, отчего больная неизменно ко всему равнодушна, день ото дня тает и в иные минуты все члены ее коченеют и дыхание приостанавливается. До сих пор она упорно противилась болезни и ни за что не хотела вовсе слечь в постель; но в вечер моего приезда она изнемогла под натиском обессиливающего недуга; и когда она на миг явилась мне издали — должно быть, то было в последний раз: едва ли мне суждено снова ее увидеть — по крайней мере, живою.
Молчание безумца
— Не слышишь ли ты? — произнес Ашер вдруг, после долгого молчания. — Я слышу это и слышал давно — долго, долго, долго — много минут, много часов, много дней слышал — но не смел говорить! Мы погребли ее живою! Разве я не говорил, что чувства мои необычайно остры? Я слышал ее первые слабые движения в гробу. Я слышал их — много, много дней назад — но не смел, не смел говорить! И вот теперь — сегодня ночью — Этельред — ха-ха! — выломанная дверь отшельника и смерть дракона и грохот щита! — скажи лучше: разлом ее гроба и скрежет железных петель темницы и ее борьба в медном склепе коридора! О куда мне бежать? Разве она не идет сюда? Разве я не слышу ее шагов на лестнице? Разве не различаю я тяжкий и страшный стук ее сердца?
Кошмарный голос
Резкий голос, по мнению одного свидетеля, принадлежал французу. Другой был уверен, что это испанец, — хотя испанского он не знал. Третий настаивал, что это русский, — но с русскими никогда не говорил. Четвертый думал, что итальянец, — однако Италия ему незнакома. Пятый — что немец, хотя немецкого не понимал. Все сходились в одном: голос говорил быстро и неровно. Ни один из них не разобрал ни единого слова. Ни один не мог сказать с уверенностью — мужчина это или женщина.
Нечеловеческие пальцы
Какая сила могла вогнать тело в дымоход с такой мощью? Посмотри на эти волосы — вырванные с корнем, целые пряди со следами корней. Ты знаешь, какая сила нужна, чтобы вырвать разом двадцать или тридцать волос? Ты видел раны на горле. Хирург сказал, что большой палец причинил их один. Один большой палец вдавил гортань. Эти пальцы никогда не принадлежали живому человеку.
По материалам книг: «Убийства на улице Морг» и «Падение дома Ашеров»
