Толстой и Достоевский — авторы, к которым возвращаются снова и снова. Мы спросили сотрудников МИФа, кого из них они любят больше — и почему. Получился настоящий разговор читателей: о любимых книгах, школьных открытиях, о русской душе и о том, почему иногда невозможно выбрать только одного.
По промокоду BLOG — скидка на этот курс для читателей МИФа.
Ксения Харченко, младший редактор направления «Классика»
Однозначно, мне ближе Лев Николаевич Толстой. Знакомство с автором я начала с его «Детства. Отрочества. Юности», затем шла эпохальная «Война и мир», а потом я влюбилась в его «Анну Каренину», которую читала 5 раз — и все 5 раз это произведение поражало меня своей глубиной и, после последнего раза, роскошной эрудицией Льва Николаевича. Сравнивать Достоевского и Толстого, по моему мнению, сложно. Они оба уникальны, оба писали глубоко, с размахом. Но для меня Достоевский слишком тяжелый и мрачный, хотя его произведения не теряют ни в значимости, ни в весе (и в буквальном смысле тоже). Толстого мне понравилось разбирать вместе с критиками: гораздо глубже получилось понять его труды и ту самую русскую душу, которую с такой любовью и болью Толстой описывал в своих произведениях.
Алексей Зыгмонт, старший копирайтер
Всеобъемлющее объяснение всего творчества Достоевского я как-то раз увидел во сне. Суть этого сновидения была в том, что я ехал в поезде вместе с персонажами «Идиота» (там были Мышкин, Рогожин и Настасья Филипповна) и вокруг творилась какая-то достоевщина: люди толкали бессмысленные экстатические монологи, бегали друг от друга, заламывали руки, плакали без причины и прочее. А потом я как будто вижу текст и читаю: «но настоящими пассажирами поезда были вовсе не люди». И тогда выясняется, что «настоящие пассажиры» — это инопланетные вирусы, что-то вроде паразитов. Они вселяются людей и посредством «тиков и судорог» манипулируют ими, как марионетками, заставляя делать все эти странные вещи. Просто потому, что это им кажется соответствующим человеческой природе.
К слову, аналогичным образом объяснял поведение людей и сам Достоевский — но этого текста я тогда не помнил. Это из «Преступления и наказания», очередной апокалиптический сон Раскольникова: «Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими»… и так далее.
К чему это все? Честно говоря, не помню. Я на стороне Толстого, хотя в каком-то смысле сумасшедшие оба, и Толстой, когда начинает читать морали, тоже становится невыносим. Мой любимый русский философ Лев Шестов ценил и журил обоих и был глубоко прав. Любимые произведения Льва Николаевича — «Крейцерова соната» и «Анна Каренина».
Рада Корнилова. Менеджер службы поддержки ИМ
Федор Михайлович Достоевский мне ближе, и в плане раскрываемых в книгах жизненных вопросов, и в стиле изложения.
Неоднократно в разном возрасте я перечитывала его книги: «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы», «Бедные люди», «Преступление и наказание» и другие. И всегда эти произведения раскрывались по-новому — настолько они глубоки и многогранны.
Самое большое впечатление на меня оказала книга «Братья Карамазовы». Это гениальный труд писателя, где каждый из семьи Карамазовых являет собой отдельную ипостась личности человеческой: Дмитрий — чувственное начало, Иван — рассудочность, логику, Алексей — духовность, веру, богопознание. Низменные стороны человека отражены автором в их отце Федоре Павловиче и его незаконнорожденном сыне — Смердякове. Это антропологическое расщепление личности полностью созвучно моим мыслям и моим рассуждениям. Сам же автор являет собой «богоискательную личность», который бежит от суетности мира в мир богообщения.
Лев Николаевич Толстой, напротив, являет собой пример богоборца, ведь именно про него написано: «Весь мир приобрел, а душу свою погубил». Его произведения гениальны, но в них он выступает в роли творца, свою личность автора поднимая на пьедестал гордыни. Не случайно эпиграф в Анне Карениной «Мне отмщение, и Аз воздам» он употребил как право писателя покарать или помиловать. Лев Николаевич был отлучен от Церкви, создал богоборческое общество толстовцев. А под конец жизни, когда опомнился и поспешил к покаянию, его же ученики не позволили ему сделать это.
Я бы посоветовала читать и Достоевского, и Толстого. Для того, чтобы оперировать данными, анализировать, выбирать, осмысливать — нужны знания.
Маша Немова, Куратор корпоративных продаж
Толстой или Достоевский? У меня без «или» — только «и»!
Такие разные, что их даже не хочется сравнивать. Не скажу, что часто перечитываю их произведения, но люблю со старшей школы и Льва Николаевича, и Федора Михайловича. Это и про «подумать», и про «почувствовать».
Я считаю, что каждой книге и каждому автору — свои время и настроение. Не смогла, например, осилить «Братьев Карамазовых», но не теряю надежды: жду подходящего времени или нужной компании.
Из личного опыта: читать и обсуждать классику в книжных клубах — отдельное удовольствие.
Саша Дмитриева, SMM-менеджер МИФ.Культуры
Я всегда была в команде Толстого. У него безупречный стиль, ясная мысль, последовательный и увлекательный сюжет, который не размывается даже в объемных романах. Он очень точно передает разные характеры, хоть и явно выделяет любимчиков (передаем привет Левину). Но самое важное для меня — это его взгляд на человека: он жалеет и любит многих своих героев, а кого не любит — тем как минимум сочувствует. В человеке он ищет красоту и свет, допускает возможность перемен и до некоторой степени мирится с ошибками героев, понимая их несовершенство.
Достоевский — безусловно гениальный писатель, но в его текстах мне чаще видится беспросветное страдание с одной лишь крошечной надеждой, что, может быть, ближе к финалу у героев появится шанс на спасение души (но это не точно).
Дмитрий Каминский, редактор направления «Классика»
Приношу свои глубочайшие извинения перед почитателями Льва Николаевича, но мой фаворит — Достоевский. Я стал его преданным поклонником еще в 10-м классе, когда прочитал «Преступление и наказание», а потом закрепил впечатление просмотром превосходной, фактически постраничной экранизации Светозарова.
Для меня Федор Михайлович — «наше вси» в мире реалистической прозы и великий «чтец человеческих душ». Характеры его персонажей живые и точные, их внутренние монологи еще долго звучат в голове…
Язык Достоевского лежит на грани между художественной прозой и какими-то научными измышлениями «мозгоправа» или дневниками философа. Это, по крайней мере для меня, роднит его с литературным стилем мастеров готического романа — Эдгара По, Брэма Стокера и Мэри Шелли. И хотя Достоевский реалист, чтение его произведений погружает меня в тот самый «сон разума», который оживляет за спиной сонмы чудовищ и призраков… Читать Достоевского при свечах — особое наслаждение.
Ну и последнее. Хотя я всегда стараюсь разделять личность автора и его творчество, Федор Михайлович во многом остается для меня нравственным ориентиром. Опять-таки, при всем уважении ко Льву Николаевичу и его поклонникам, мне ближе по духу писатели, которые прошли огромную, а иногда и страшную школу жизни.
От этого в их текстах закипает такая искренность, что я, почти как Станиславский, троекратно кричу: «Верю! Верю! Верю!».
Екатерина Кудрина, редактор-копирайтер
Этот спор стар, как сама русская литература. Но выбрать нужно. И выбираю я Достоевского. Почему?
Наверное, потому что мир Толстого для меня — это гениальный, прекрасный, но немного пугающий своей монументальностью. Толстой — великий мастер, который любуется своими героями, но все же знает о них больше, чем они сами. Он как заботливый, но строгий отец: учит жить, показывает, где Наташа ошиблась, а Пьер обрел себя. Его проза — это эпическое полотно, на которое смотришь, затаив дыхание.
А Достоевский… он не учит. Он проживает жизнь вместе со мной. Прямо здесь и сейчас.
Когда я открыла «Униженные и оскорбленные», для меня все встало на свои места. Достоевский не рассказывает историю — он берет меня за руку, ведет по узким улочкам, заходит в грязные подворотни, садится на край продавленного дивана и говорит: «Смотри. Вот они, люди. Смотри, как им больно, как они любят, ненавидят».
Он не судит своих героев, какими бы мелкими и отчаявшимися они ни казались. Наташа из «Униженных…» — жертва обстоятельств, но Достоевский не дает ей стать просто жертвой. Он копается в истории одной женской души. И в этой душе открываются такие бездны, что «Анна Каренина» со всей своей светской драмой кажется почти умиротворенной.
Толстой — это здоровье, мощь, ясность. Это Лев (простите за каламбур). А Достоевский — это болезнь, ночной кошмар, бессонница на петербургских крышах, после которой наступает страшное понимание: все мы немного «униженные и оскорбленные». Мне ближе второе. Мне важнее исследовать не то, как женщина вписывается в общество, а то, как она сохраняет себя, когда общество ее отвергает.
Если вы сомневаетесь, с какой книги начать знакомство с Достоевским, забудьте про «Преступление и наказание» как про страшный сон из школьной программы (еще успеете наверстать). Начните с «Белых ночей». А если сердце откликнется, откройте «Униженные и оскорбленные». Но если после финала у вас не защиплет в носу, значит, мы с вами не сойдемся в этом споре.
