Многие из нас любят писать: выдумывать новые миры, персонажей, сюжеты… В юности кажется, что «быть писателем» — единственное призвание, которое имеет хоть какой-то смысл. А потом — быт и работа. Что делать? Пытаться-таки следовать за мечтой, превратить писательство в хобби — или реагировать как-то иначе?
Недавно завершился курс «Текст как инструмент» — его участники написали 50 текстов за 50 дней и учились создавать яркие и живые тексты. Сегодня делимся проникновенным рассказом, который написала наша выпускница Инна Коцты.
1. Когда мечта перестает быть просто мечтой
Я хотела стать патологоанатомом. Но обо всем по порядку.
Меня с детства окружали бумаги, печатные машинки и кучи исписанных рапортов. Исписанных, конечно, не мной — мной они были только искаляканы. В семье были те, кто работал в органах внутренних дел, поэтому у меня не было возможности избежать ни встреч с огромными талмудами прошитых дел, ни пачкания пальцев об красящую ленту печатной машинки.
Я либо писала поверх чьего-то текста из списанного в утиль дела, либо же отбивала лихой марш на клавиатуре старой, доживавшей свой век печатной машинки. Фантазией я, как и любой другой ребенок, обделена не была, поэтому часто в ходе писательского процесса прокручивала в голове множество сценариев: а где бы могло пригодиться, что я изображаю, будто печатаю?
Я прошла путь от секретаря суперсекретной комиссии до детектива и от детектива до патологоанатома — тогда я не знала, что это такое, но звучало солидно. Я была уверена, что люди в этой профессии много печатают.
Когда не было возможности экспроприировать чье-то имущество, в ход шли школьные тетради — других в то непростое время не было, так что я безжалостно мучила последние страницы вот этих. Я была уверена, что у нас не будет столько заданий, чтобы закончить целую тетрадь — кому такое в голову придет, не так ли? Поэтому часто получала по этому поводу замечания от преподавателей.
Может, тогда я и начала думать, что если начну писать что-то, что не будет просто набором букв, меня не будут ругать. Или же все эти выдуманные сценарии, как я становлюсь великим патологоанатомом, который печатает сотни знаков в секунду, желали вылиться во что-то, чему у меня пока не было названия.
Мне хотелось писать истории, где я была бы главной героиней, которая сражается с «невиданными чудищами» и «очень страшными монстрами». Свой первый рассказ я написала в 11 лет — и до сих пор считаю его верхом литературного мастерства. Никакой воды, никаких описаний монстров на 20 страниц, никакой предыстории, все четко и быстро: нашли волшебный камень, очутились благодаря камню непонятно где, оказались избранными, победили монстров, стали героями, вернулись домой, записали свои приключения на кассету — и молодцы. Конец.
Рассказ занял 5 страниц в тетради и был самым большим по объему из всего, что я писала. Я гордилась собой и думала, что достигла невероятных высот, ведь даже диктант или сочинение занимали у нас не больше одной страницы. Тогда у меня все мерялось «страничной» мерой.
Потом процесс пошел легче — я писала все, что приходило на ум. Я не хотела никому показывать свои письмена и записывала все для себя: о чем мечтала перед сном, или когда слушала музыку, или когда смотрела фильмы. Понятия «фанфик» в моем словарном запасе не было, как и знания, что писателем можно стать — об этом позже, но тем не менее я пыталась вписать себя в уже придуманный мир.
А потом появились и мои миры. Не было никаких правил — точнее, правила соблюдались на уровне интуиции. Примерно так же я расставляла и знаки препинания. Есть герой, герою нужно что-то получить, но чтобы это получить, ему нужно преодолеть препятствие. Конечно, грамматическая интуиция часто меня подводила, так что в плане составления сюжета или соблюдения каких-то правил я делала много ошибок. Прошлая «Я» никогда не выносила «сор из избы» в начало произведения — к примеру, как я сделала сейчас, забросив вам небольшой крючок, — а прятала его глубоко в середину или даже в конец повествования, потому что спойлеры, очевидно, никто не любит, а вот продираться через леса нелогичного и нудного текста любят все. И не спорьте со мной.
Мне был важен не результат, а процесс, который доставлял невероятное удовольствие. Когда герои начинали жить собственной жизнью и приходилось следовать за ними по пятам и записывать их собственные приключения — а не те, которые я им подготовила, — то по моим венам текло блаженство, а пальцы снова тянулись к ручке или клавиатуре.
2. Если не получилось — то пора бросить?
Множество написанных мной произведений требовали прочтения. То есть прочтения кем-то еще, помимо меня и моих котов, которым приходилось слушать мои опусы. Тогда я еще не знала, как работают самиздат и издательства — мне казалось, что писателей «находят». Не по вакансии, а просто так — в моей голове не находилось нормального объяснения, как в природе вообще возникают писатели.
Когда я поступила в российский университет (я не жила и не живу в России) и открыла миры интернета и самиздата, меня уже было не остановить. Сперва получалось хорошо, были отзывы, но потом я начала сравнивать свои произведения с другими, более популярными, и мне стало казаться, что я проигрываю по всем пунктам, хотя мое подсознание мне кричало: «Вот тут много нелогичностей — как это вообще может кому-то понравиться? А у тебя стройно и красиво» (конечно, так не было). Человеку всегда хочется признания — не буду вдаваться в подробности, потому что не спец, — однако ведь, делая что-то и вынося на всеобщее обозрение, мы чего-то ждем: похвалы, критики или хоть чего-нибудь. Когда не бывало хоть какого-то отклика, мне казалось, что моя жизнь закончилась, что я посредственность (не буду говорить, что, возможно, так оно и есть, потому что 2026-й был выбран «годом самовосхваления»), что все куда-то катится, что моя писательская карьера так никогда и не пойдет в гору и что великий и ужасный Стивен Кинг не напишет блерб для моей книги.
Такая часть жизни, которую можно оставить на потом, к которой можно вернуться. Что-то вроде финансовой подушки, потому что ты знаешь — оно всегда будет ждать. Поэтому я не видела себя нигде, кроме как в писательстве. Думала, что мне поможет первая работа, связанная с текстами. Но произошло выгорание, ведь писать художественные и сухие протокольные тексты — это совершенно разные навыки. Казалось, что навык должен был «прокачаться», но я явно свернула куда-то не туда.
После этого в голову вновь полезли глупые сравнения. Кто-то взял и написал невероятное произведение, в котором столько смысла, сколько в моей жизни не было со дня моего рождения, ну а ты — ты смотришь на свои опусы, которые со временем не улучшаются, и понимаешь, что никому не сдался твой опыт, потому что твой текст — посредственность и тянет на сочинение третьеклассника. Не буду просить прощения у школьников.
Потом появляется второе осознание: если у кого-то получается хорошо и быстро, а у меня — ни то, ни другое, то правильно ли я делаю, что трачу на это свое время? Сперва такие мысли ненавязчиво проникают в голову, затем превращаются в назойливую муху, которую стараешься смахнуть. И тут вдруг появляется сила воли, о которой ты и понятия не имела, ты берешь мухобойку — и да, муха отправляется к праотцам. Потому что никто не напишет так же круто, как ты. Даже если какой-то сюжетный поворот поистрепался из-за частого повторения — у тебя будет иначе, стакан ведь наполовину пуст, наполовину ром. Здравствуйте, Хемингуэй.
3. Так почему же так трудно отказаться от писательства?
Но сколько можно выезжать на «пиши пьяным, редактируй трезвым»? Тут никакого здоровья не хватит. И если только это и помогает, то не лучше ли отказаться от писательства, положить на него… гусиное перо и свободно дальше шагать по жизни, терроризируя другие хобби?
Ведь сколько ты себя помнишь — ты всегда шла рука об руку с этим «милым другом» (что-то слишком много отсылок на классику, будьте здоровы, Ги де Мопассан!), сюжеты настигали тебя раньше, чем ты теряла молочные зубы, а персонажи приходили в твой сон, моля тебя об оживлении на страницах.
И ты думаешь: «Разве у меня есть право просто взять и вычеркнуть из своей жизни нечто, что въелось в нее настолько, что не отдерешь без должного усердия, при этом не оставив глубоких душевных ран? Да и что сказать друзьям и знакомым, которым ты гордо кричала, что ты — писатель, хотя и без „надлежащего диплома“? Конечно, мы живем вовсе не ради одобрения других, но разве писательство не было твоей опорой — билетом в мир, где все было спокойно и подчинялось тебе, где ты могла творить? Помнишь дни, когда до стипендии оставалось несколько дней, в общажном холодильнике вешалась мышь, а идея съесть питомца Васю — темного таракана — не казалось такой уж скверной? И помнишь, что справиться с голодом тебе помогали именно мысли, что ты станешь лауреатом Нобелевской премии по литературе и сможешь позволить себе покупать коробками премиальное блюдо — лапшу быстрого приготовления?»
«Помнишь, как, слушая песню Рики Мартина из „Шрека“, которая откуда-то внезапно выскакивала холодной зимней ночью, когда старые окна не выдерживали пурги и норовили выломаться, ты думала, как будешь раздавать автографы, путешествовать по миру и утирать нос „великим и ужасным“? Правда, потом все скатилось в подбор песен из 00-х, чтобы поднять себе настроение, но ведь теперь все они тоже связаны с писательством?»
«Или же все совершенно иначе? Ты оказалась в кругу успешных людей — людей, у которых была какая-то опора в жизни. Не-не-не, дело вовсе не в материальных вещах, а в самоопределении. Кто-то был музыкантом, кто-то был „на ты“ с китайским, кто-то шарил в математике и иже с ними, кто-то отлично разбирался в искусстве, кто-то мог цитировать Гёте в оригинале — может, это был и не Гёте и не оригинал, а жалкая подделка, но звучало убедительно. И тебе нужно было влиться хотя бы чуть-чуть, но у тебя не было знаний по мировой истории — кроме „вассал моего вассала не мой вассал“, — и ты не отличала Моне от Мане, ведь тогда только дорвалась до интернета и поняла, как им пользоваться, и не могла на слух распознать Бетховена, хоть с грехом пополам и окончила музыкальную школу. И, может, тогда-то и появилось желание показать себя миру в виде себя-писателя? Ведь тогда это не было в тренде. Называть себя писателем ощущалось так, словно ты надела на себя красный берет с красным шарфом и прилепила усы. Ах, простите, это уже владения искусствоведов».
4. Отказаться от мечты или переосмыслить ее?
Если писательство стало костью в горле, если ты не находишь выхода и все твои усилия кажутся напрасными — то, может, лучше сделать сюжетный поворот и сжечь мосты? Рукописи ведь горят, еще как. Мой личный пример тому подтверждение. Но вы таким не балуйтесь, а то мало ли среди вас будущих Гоголей. Но сейчас речь не о том пиротехническом бунте, а об отказе от пути.
Разве творчество всегда должно быть сопряжено со страданиями? Не отвечайте, пожалуйста, потому что у меня тоже сразу перед глазами встает картина Пастернака «Муки творчества». Давайте просто пропустим этот момент. Ведь у нас только одна жизнь и потратить ее на то, чтобы гнаться за эфемерным ощущением, — немного фантазийно.
Ведь недаром все (не знаю, кто — просто обобщаю, точной ссылки на источник не будет) говорят, что нужно избавиться от чего-то в своей жизни, чтобы появилось место для чего-то более стоящего. Вдруг вы помашете на прощание писательству, а в ваш дом постучится, простите за мой французский, какое-нибудь «нишевое хобби» — и страсть к чему-то вспыхнет с новой силой, заставляя забыть о муках творчества?
Заключение
Но ведь все равно мелькает мысль: «А что, если бы я все же села и дописала этот роман? Ведь у меня была почти такая же задумка, как и в фэнтези-романе Ребекки Яррос „Четвертое крыло“, но раньше — и, прочитав это произведение, коришь себя за то, что не написала раньше. Ведь у автора получилось — и она прославилась на весь мир. Ведь ты как-то ощущала тренды, делала наброски, а потом через 2 года это направление в литературе стало трендовым. Может, нужно было быть упорнее?».
Или это просто лень? Ведь в глубине души ты прекрасно знаешь, что нужно делать. Но почему-то продолжаешь искать мотивацию в интернете, сохраняешь видео и фото, которые подходят твоей писательской эстетике, смотришь различные писательские влоги, а затем соглашаешься с каким-то незнакомым человеком по другую сторону экрана, который цитирует с умным видом кого-нибудь из философов.
Наверное, в нас и вправду заложена тяга к страданиям — это, как подсказал мой интернетовский друг «гугл», объясняется психологией, нейробиологией и философией. Но если писательство превратилось в пытку, то не пора ли выстрадать свой первый по-настоящему черновой черновик? Давайте откровенно: те зарисовки, что прячутся в дальней папке под названием «Всякое», не имеют ничего общего с настоящим черновиком вашего романа. Или почему бы не превратить писательство обратно в хобби? Пусть оно перестанет быть смыслом жизни, став лишь спокойным местом, куда вы приходите, чтобы отвлечься от суеты, придумать миры, населить их людьми.
И кто знает, если вы перестанете бегать за бабочками, чтобы поймать их, а вместо этого создадите сад, чтобы те прилетели сами, — какую редкую бабочку он привлечет?
