Не так давно завершился курс «Как создается проза», где ученики пробовали себя в роли настоящих писателей: три месяца работали над художественным текстом — с авторами бестселлеров, редакторами, критиками. Публикуем отрывок одной из творческих работ (стиль, орфография и пунктуация автора сохранены).
Анна Острожская, ученица
курса «Как создается проза»
Мэри
В спальню рассеянно, почти украдкой, просачивается голубоватый свет, и я вдруг понимаю, что ночь куда-то ушла.
Тэд дышит рядом неглубоко, с тихим свистом — как неисправный вентилятор. Этот звук царапает мне нервы. Хочется зажать ему губы прищепкой, чтобы наконец услышать тишину.
Я делаю глубокий вдох, но не успеваю его закончить, как вздрагиваю от вопля кофемашины. Она орёт так требовательно, будто у нас уже появился младенец.
Не знаю, спала ли я вообще, но чувствую себя какой-то размазнёй.
Я пытаюсь восстановить в голове, насколько вчера всё было плохо. Настолько, что пришлось мыть пол? Или только раковину? Память ведёт себя как строгий редактор: вымарывает всё непристойное, оставляя лишь мутный осадок для рефлексии.
Внизу глухо хлопает дверь. Тэд уже ушёл.
Меня разъедает изнутри мысль, что ему, возможно, пришлось что-то убирать. Я не хочу писать и спрашивать. Если да, это будет ужасно. Если нет — тоже. В любом случае выходит, что мне невероятно повезло с мужем. От этого осознания меня передёргивает, и я поднимаюсь с кровати.
Включив свет в ванной, я неподвижно стою у раковины в своём розовом махровом халате, превращающем меня в детсадовского медведя. В зеркале слегка распухшая версия меня.
Лицо ещё бледнее обычного; чёрные волосы примялись к щеке, но пара прядей предательски торчит в стороны, как сломанные антенны.
Утренние процедуры неизменно возвращают меня в детство — к матери. Она вечно приставала ко мне, чтобы я не забывала скрабировать лицо, выщипывать волосы из носа и, конечно, отбеливать зубы. Для неё внешность была формой социальной ответственности.
Спустившись на кухню, я вижу: всё чисто, будто приступа и не было. Наливаю стакан ледяной воды. На вкус она мёртвая и шершавая, как белый школьный мел. Добавляю дольку лимона и сажусь на диван.
На журнальном столе лежит телефон. Я не беру его сразу. Смотрю, как на ловушку.
Но через мгновение всё равно роняю лицо в экран.
Лента соцсетей под большим пальцем ведёт себя как натянутая резинка: стоит дёрнуть — и она отстреливает дальше, открывая очередную витрину чужой, отполированной жизни.
Джессика.
Её тело, аккуратно подрезанное до формы песочных часов, держит четвёртого ребёнка, как сумку из новой коллекции. Недавно они с мужем построили во дворе детский парк: батуты, горки, качели. Им подходит размножаться.
Я смахиваю экран вверх, будто отгоняю назойливую муху.
О, Элен что-то выложила. Да знаю я, что ты любишь свой чёртов авокадо с лососем!
Между одинаковыми лицами вползает реклама.
ОСОЗНАННАЯ БЕРЕМЕННОСТЬ
Найди свой путь к материнству
Женщина на баннере, обнимая выдуманный живот, смотрит на меня с почти сектантским восторгом.
Что за чушь! Не лезьте мне в голову!
Но всё-таки… как они узнали? Подслушали?
Я бросаю телефон на диван и оглядываюсь, будто сейчас из-за угла выскочат люди с камерами и белые вспышки начнут хлестать по лицу.
Моя гостиная напоминает крем-брюле: бежевая софа, белые стены с декоративной штукатуркой, молочное кресло. На стенах — дурацкие картины с тропическими листьями. Зачем я их купила?
Я впиваюсь взглядом в одну точку. Время будто спотыкается; на секунду кажется, что от меня остались одни глаза — и сейчас я растворюсь.
Телефон снова в руке. Лента бежит.
Чьи-то виниры на фоне капучино.
Имитации.
Доказательства жизни.
Голограммы.
Снова зубы.
Младенцы в бежевых боди.
Всё закручивается и сгущается — как вода в утреннем унитазе.
Меня мутит.
Чёрт!
Я сгибаюсь, почти машинально, и бегу по выученному маршруту. Уже стоя на четвереньках, чувствую холодный ободок под пальцами и запах хлорки с лимоном.
Я не успеваю открыть рот, как меня выворачивает лавиной жёлто-серой массы.
Какая кислятина. Фу.
Делаю вдох. Кажется, проходит.
Нет.
Кишки стягиваются в судорожный узел. Фаянсовый унитаз и итальянская мозаика смешиваются передо мной. И это норма для первого триместра?
Б-у-у-у-э-э-э-э…
Всё вокруг рябит, словно помехи на старом телевизоре. Я опираюсь лбом о край унитаза и, переводя дыхание, переключаюсь со зрения на другие органы чувств.
На секунду приходит облегчение — часть меня осталась там. В чаше.
***
Кажется, я стою так целую вечность.
Воздух становится удушающе густым, и до меня доходит противный металлический запах. Он пропитывает нёбо и уходит глубже, на язык, будто я держу во рту ржавую монету. Сил сплюнуть у меня нет.
Кто-то ходит за дверью, но мне всё равно.
Веки понемногу начинают различать оттенки неона. Это мигание режет склеры, и мне приходится, морщась, приоткрыть глаза.
Сперва я не понимаю, что именно вижу.
Сквозь серо-зелёную дымку проступает чужой кроссовок, заляпанный и изношенный; на носке — крошечные вентиляционные дырочки с забившимся туда песком.
Потом появляется второй. Они оба направлены на меня.
Ноги в джинсах-трубах медленно складываются гармошкой у моего лица.
— Эй.
Я каменею. Парализующий страх не поддаётся усилиям моей воли.
Не поднимая головы, двигая только глазными яблоками, я смотрю вниз на свои вялые руки. Они торчат из непривычно маленькой трикотажной майки.
Я разглядываю пол — деревянный, пыльный, разъеденный то ли временем, то ли чужой мочой. В щелях между досками застряли окурки и спутанные волосы.
— Ты как? — раздается над самым ухом, и меня слегка встряхивают за плечо.
Звуки пробиваются неоднородно: слишком близко и одновременно слишком далеко, как запись поверх записи.
Каким-то образом я поднимаю голову. Передо мной грязная металлическая чаша унитаза, исцарапанная, облепленная полусодранными наклейками.
— Вот, так-то лучше.
Кто-то вытягивает мой позвоночник, подхватив меня за подмышки. Я не могу выдавить ни слова и лишь наблюдаю, как картинка передо мной меняет ракурс, будто упавшую камеру поднимают с пола.
Я натыкаюсь взглядом на мутное зеркало и не сразу понимаю, что именно не сходится.
Это не зеркало.
Это будто рама.
И в раме…
Нет. Это не я.
И в то же время…
В раме виднеется исхудавшая фигура с чёрными волосами и тенями вокруг глаз. Губы пересохли до корки, бледная кожа натянута, словно тонкая плёнка.
Я открываю рот.
Фигура в раме вторит мне.
Крик застревает в моём горле.
— Сейчас мы тебя уложим.
Слова доходят будто сквозь воду, и вместе с ними я проваливаюсь в тягучее забытьё.
***
Просыпаюсь от затхлого смрада. Вдыхаю — и тут же жалею: запах разливается внутри сиропом из протухших яиц и гнилых фруктов.
Подо мной промозглый голый матрас. Ткань, успевшая вырастить в себе целую колонию плесени, липнет к спине.
Я не знаю этой комнаты.
Пытаюсь сглотнуть, но язык присох к нёбу. По спине ползёт пот и мерзко щекочет поясницу, будто по коже ведут ледяным кубиком.
Ко мне наклоняется женщина. Я вижу её кусками: сальные пряди, морщинистое лицо, редкие зубы. Голубоватая кофта в сплюснутых катышках, будто припудренная крупными хлопьями перхоти. Её пальцы худые и жилистые.
Эти пальцы тянутся ко мне. Ложатся на лоб.
— Я же говорила, не сдохнет, — хрипит она куда-то в сторону. — Кумарится. Отец когда будет-то?
Кто эти люди? Мне нужно домой.
Я пытаюсь шевельнуться, но меня накрывает острая пульсирующая боль, словно кости грызут изнутри.
Господи… что со мной?
Надо собраться, Мэри!
Я помню утро перед встречей с Джес в Ривервью.
День после врача…
По позвоночнику простреливает разряд.
Ребёнок!
Я хватаюсь за живот. Боюсь вдохнуть.
Он… плоский.
Угловатый, почти подростковый.
Пальцы скользят ниже, к лобку: нащупывают туго натянутую кожу.
Внутри что-то обрывается.
Может, я просто…
Нет. Так не бывает.
Только не со мной!
НЕТ.
Мысли бьются о череп.
Думай, Мэри, думай!
Я моргаю до боли. Снова. Ещё. Пытаюсь открыть глаза и проснуться.
Ничего не меняется.
Ничего не сходится!
Я трясусь и заторможенно осматриваюсь.
Больнично-жёлтый свет сочится сквозь грязную простыню на окне. Стены облупились; от обоев остались лохмотья, похожие на тёмные силуэты. По периметру комнаты валяются пролёжанные матрасы.
Женщина уже отошла от меня и роется в окурках и мусоре на низком обшарпанном столе. И только сейчас я замечаю: по комнате, как блёсны в сточной воде, разбросаны потрескавшиеся шприцы и иглы.
Меня колотит. Я собираю остатки сил, чтобы рвануть отсюда, и лихорадочно шарю взглядом в поисках выхода.
Кто-то стучит.
— Эй, Мэри, — рявкает женщина. — К тебе.
Учитесь с МИФом: получайте «книжные» профессии — редактор, иллюстратор, автор, осваивайте полезные навыки для развития карьеры, проходите психологические курсы и заглядывайте на наши лектории — про мифологию, язык, обычаи предков, культуру разных стран, философию, космос, искусство.
