Не так давно завершился курс «Как создается проза», где ученики пробовали себя в роли настоящих писателей: три месяца работали над художественным текстом — с авторами бестселлеров, редакторами, критиками. Публикуем отрывок одной из творческих работ (стиль, орфография и пунктуация автора сохранены).
Евгения Лундина,
выпускница курса «Как создается проза»
Рассказ выпускницы курса «Как создается проза» Лундиной Евгении
Реальность возвращается внезапно — чрезмерно ярким белым цветом, стерильным запахом, приглушенным гулом аппаратуры. Я резко сажусь, дыхание рвется, а сердце бешено стучит. Тело откликается нестерпимой болью — каждая мышца, каждый сустав, каждая кость будто кричит. Глаза открыть сразу невозможно, сухая резь вызывает слезы, и картинка плывет. Прежде, чем возвращается четкость, проходит несколько мучительных минут.
Мои руки в синяках, кожа горит и пульсирует. Медленно тяну за одеяло, но под ним не лучше: тело покрыто синяками и царапинами, каждый дюйм кожи говорит о боли, о том, что произошло что-то ужасное. Я не понимаю, как оказалась здесь. Память пустая, как чистый холст, и каждая попытка вспомнить что-то — любое имя, любое лицо, что угодно — оборачивается болезненным провалом.
Ноги подкашиваются от резкого подъема, но адреналин гонит вперед. В панике выбегаю из палаты: легкие горят, а каждое движение отдается острым приступом боли. Стойка медперсонала кажется спасением, но лицо медсестры в форме, ее внимательный взгляд, фиксирует мое состояние. Перед глазами мир снова начинает плыть, горизонт наклоняется.
Боль, страх и замешательство смешиваются в единую вязкую массу, которая охватывает тело и разум. Страх становится осязаемым, он давит на грудь, сжимает горло, заставляет глотать воздух рывками.
— Как себя чувствуете? — спрашивает медсестра, а я не могу ответить. Слова застревают в горле, вместо них вырывается короткий стон.
Укол успокоительного работает медленно. Каждое прикосновение, каждый звук кажется слишком громким и одновременно далеким. Я обнимаю себя, пытаясь защититься от невидимой угрозы, но на смену физической боли приходит не менее пугающая пустота.
Через пару дней приходит следователь. Молодая, даже слишком для этой должности, но взгляд сосредоточенный. В нем есть сила, решимость и внимание, которые внушают доверие.
— Вы попали в аварию, — голос следователя спокойный, но с легким оттенком сожаления. Пауза, как будто она выбирает слова с осторожностью. — Помните что-нибудь?
Я качаю головой. Елена кидает осторожный взгляд на оставленные ею же на кровати вещи — телефон, серьгу и ручку.
— Это все, что удалось спасти, — говорит она. — Ваши документы, ваши личные вещи — не уцелели. Машина не подлежит восстановлению. Но нам удалось установить, что авария была подстроена.
Ручка с инициалами «В.М.», холодная и гладкая, с легким металлическим блеском. Я осторожно кручу ее между пальцев, чувствуя каждый изгиб, глажу гравировку. Металл холодит, но каким-то образом это дает стойкое ощущение реальности. Ручка словно обещает ответы на вопросы, которые рвутся наружу, но ответа нет. Кто — «В.М.»? Чья это ручка? Почему она здесь? Почему ее прикосновение кажется одновременно знакомым и чужим?
Серьга с синим камнем лежит рядом. Камень переливается, когда свет падает на него, отражая все вокруг маленькими всполохами синего и голубого. Я провожу по камню кончиком указательного пальца.
И телефон, разбитый вдребезги. Стекло рассыпалось острыми осколками, корпус чуть подплавлен, металлическая рамка деформирована. Он больше не работает, но когда-то был важной частью моей жизни. Следователь с сожалением сообщает, что выудить из него хоть немного информации не получилось.
… авария была подстроена? Слова наконец доходят до меня, накатывают волной, бьют ледяными каплями в лицо. Дрожь пробирает.
— Вы мне поможете? — выдавливаю я наконец. Тело дрожит и голос тоже.
— Конечно, — произносит Елена уверенно. Вдобавок, словно утяжеляя свои слова, кивает. — Все будет хорошо. Вы в безопасности.
Она дает мне немного времени успокоиться и принять ее обещание.
— Вы помните, как вас зовут? Вы можете назвать хоть что-то о себе?
Слова зависают в воздухе. Никакого имени не приходит мне в голову, никакого лица, никакой истории. Я опускаю взгляд.
— Я… я не знаю, — почти шепотом отвечаю. — Я не помню, кто я такая.
Без удивления, без осуждения, словно ожидала этого, следователь кивает.
— Это нормально, — говорит она. — Вы пережили серьезную травму. Мы будем разбираться вместе.
Мой взгляд снова падает на ручку, серьгу и телефон. Все потеряно, разбито, уничтожено. Но эти предметы — остатки прежней жизни, точка отсчета. Мой якорь.
Сердечный ритм постепенно приходит в норму, и внутри возникает странное чувство — маленький росток уверенности, что я теперь не одна, что кто-то поможет собрать мой разбитый мир воедино, поможет вернуть себя и разобраться в причинах аварии.
Страх отступает.
***
В коридоре Елена идет быстрым шагом, подошва ботинок глухо стучит по кафелю. У выхода она резко выдыхает, сжимает кулак.
— Твою ж… — цедит сквозь зубы. Слишком много неизвестного. Ни имени, ни документов, ни следов. Все как-то… не так.
Следователь чувствует, как в груди поднимается тяжелое, неприятное чувство — тревога, которая не уходит, а только усиливается. Она достает телефон, набирает номер. В трубке несколько коротких гудков, потом хрипловатый голос:
— Богатырев на связи.
— Игорь, — выдыхает она. — Ничего. Ни черта. Она ничего не помнит. Ни имени, ни где жила, ни откуда ехала. Абсолютно чистый лист.
— Это плохо. — Голос Богатырева напряженный. — А с машиной?
Елена бросает взгляд в окно, где снаружи тянется серое небо и слабый дождь барабанит по подоконнику.
— Сгорела к чертовой матери. Все. Номеров не нашли, салон выжжен. Даже черный ящик, если бы это был самолет, — на фиг бы пошел.
— Ясно.
В трубке тишина. Потом Елена твердо произносит:
— Найдите все, что можно по трассе к северу от города. Камеры, свидетели, все. И свяжись со спасателями. Может, у них есть что.
— Принято, шеф.
Когда звонок заканчивается, она долго смотрит на экран потухшего телефона. Потом тихо добавляет, уже себе под нос:
— Кто бы ты ни была, что бы с тобой ни случилось, я докопаюсь до правды, черт побери.
Она выходит на улицу, но остается под навесом. Серый дождь моросит тонкой пеленой, будто вымывает все вокруг. Воздух пахнет мокрым асфальтом и тревогой.
— Слишком чисто, — думает она.
Слишком. Будто кто-то прошелся по всему этому, как по стеклу — стер все, до последнего отпечатка. Даже воспоминания.
Эта мысль садится занозой. В груди неприятно сжимается — не просто подозрение, а инстинкт, тот самый, которому она научилась доверять. Внутри растет раздражение.
— Да чтоб тебя, — выдыхает сквозь зубы. — Кто-то очень постарался.
Елена вспоминает лицо девушки — испуганное, бледное, а в глазах мольба. Но следователь уже знает: этот случай не отпустит ее, пока она не докопается до правды.
Учитесь с МИФом: получайте «книжные» профессии — редактор, иллюстратор, автор, осваивайте полезные навыки для развития карьеры, проходите психологические курсы и заглядывайте на наши лектории — про мифологию, язык, обычаи предков, культуру разных стран, философию, космос, искусство.
