Проза
«Девять жизней Роуз Наполитано». Роман о женщине, которая не хотела иметь детей
4 сентября 1 065 просмотров
Проза
«Девять жизней Роуз Наполитано». Роман о женщине, которая не хотела иметь детей
4 сентября 1 065 просмотров

Олеся Ахмеджанова
Олеся Ахмеджанова

Роуз Наполитано всегда знала точно: она не хочет детей. Но внезапная ссора с мужем делит ее будущее на девять возможных сценариев.

Заслуженный профессор, идеальная дочь, любящая мать, неверная супруга или счастливая жена — станет ли Роуз Наполитано той, кем никогда не хотела? Как изменится жизнь, если отпустить предвзятые представления о себе и стать кем-то совершенно новым? И какая же из всех Роуз настоящая?



Девять жизней Роуз Наполитано

Роман «Девять жизней Роуз Наполитано» стал мировым бестселлером: права на его выпуск были куплены 17 издательствами еще до выхода книги. Это глубокая и провокационная история о сюрпризах, которые несет нам будущее, о значимости выбора и о том, какую роль материнство играет в судьбе женщины. Публикуем отрывок из книги.

2 марта 2008 года

Роуз, жизнь 3

Она прекрасна. Потрясающее совершенство. Аромат ее кожи пьянит.

— Адди, — вздыхаю я и снова пытаюсь прошептать имя в стерильном воздухе палаты: — Аделаида… Аделаида Луц.

Наклоняюсь к крошечной макушке и нюхаю, долго и жадно, не обращая внимания на резкую боль в животе. Улыбаюсь, наслаждаясь мягким пушком волос. Как же я противилась появлению этой крохи… До беременности и родов разгневанно твердила, что меня заставляют рожать, — Люку, маме, Джилл, каждому, кто готов был слушать. Незнакомцу в метро, ничего не подозревающему прохожему. Я просто ужасно злилась. И что же теперь?

На окна больничной палаты мокрыми хлопьями ложится снег. В тусклом свете все вокруг выглядит серым.

Я сажусь немного левее, удобнее. Снаружи холодает, хлопья становятся сухими и падают густо, словно порошок.

Малышка спит.

У нее мои глаза.

— И как я могла не хотеть тебя? — шепчу я в крошечное тугое ушко, жемчужную раковину. — Какой была бы моя жизнь, если бы мы не встретились? Зачем мне такая…

Бледные, с прожилками капилляров прозрачные веки трепещут. Носик, рот и лоб сморщиваются.

— Слышала, что я сказала, милая? Знай одно: твоя мама не хочет жить жизнью, в которой нет тебя. Только это.

ГЛАВА 1

15 августа 2006 года

Роуз, жизнь 1

Люк стоит с моей стороны кровати, куда обычно никогда не подходит. В руке — банка с витаминами для беременных. Он трясет ее, как пластиковую погремушку. Звук глухой и тяжелый — банка полна. В том и проблема.

— Ты же обещала, — спокойно говорит Люк.

Ого, да у меня неприятности.

— Иногда забываю принять таблетку, — признаюсь я.

Он снова трясет банкой, как маракасом.

— Иногда?

Лучи солнца, падающие сквозь занавески, обрисовывают контур его тела ; рука, высоко поднявшая предмет, столь оскорбивший мужа, очерчена светом и сияет. Я застыла в дверях нашей комнаты, куда шла достать одежду из комода и шкафа. Самые обыденные вещи: белье, носки, топ и джинсы. Как в любое другое утро. Я хотела унести их в ванную, чтобы принять душ и переодеться, а теперь стою, скрестив на груди руки, и сердце так и колотится от обиды и злости.

— Ты что — сосчитал их, Люк?

Мой вопрос как холодный сквозняк в теплом августовском воздухе.

— А если и так, Роуз? Если сосчитал? Будешь меня винить?

Поворачиваюсь к нему спиной и открываю длинный ящик, где хранится нижнее белье: лифчики, трусы, топы. Роюсь в вещах, нарушая порядок. Все выходит из- под контроля. Сердце бешено стучит.

— Ты обещала, — говорит Люк.

Я беру трусы — самые закрытые. Хочется кричать.

— Будто обещания в нашем браке что-то значат…

— Это нечестно.

— Очень даже честно.

— Роуз…

— Да, я не принимала таблетки! Я не хочу ребенка! Никогда не хотела, не хочу и не захочу. Ты знал это еще до помолвки. Я тысячу раз тебе говорила. Миллион раз!

— Ты согласилась принимать витамины.

— Я сказала это, чтоб ты прекратил меня мучить. — Глаза застилают слезы, хотя внутри все пульсирует от ярости. — Сказала, потому что хотела немного покоя.

— То есть соврала.

Уронив трусы на пол, я поворачиваюсь к мужу и подхожу к кровати, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Ты клялся, что не хочешь ребенка.

— Я передумал.

— Ну правда. Конечно. Фигня какая. — Я на всех парах несусь под откос, мы вместе несемся, и я не знаю, как остановить катастрофу. — Передумал ты, а соврала я.

— Ты сказала, что попытаешься.

— Я сказала, что буду пить витамины. На этом все.

— Но не пила!

— Пила немного.

— Сколько?

— Не знаю. В отличие от тебя, я не считала.

Люк берет банку обеими руками, давит ладонью на крышку, проворачивает, открывает. Заглядывает в отверстие.

— Она полная, Роуз. — Он снова смотрит в мою сторону, качая головой.

Меня захлестывает его недовольство.

Кто этот человек? Это его я любила, вышла за него замуж?

Я почти не вижу сходства между ним и тем мужчиной, который смотрел на меня, словно я единственная женщина во Вселенной, смысл его существования. Мне нравилось быть такой для Люка. Быть для него всем. Он тоже всегда был всем для меня — мужчиной с нежным задумчивым взглядом, с самой дружелюбной и открытой улыбкой. Я верила, что стану любить его до скончания дней.

Внутри меня, как мотыльки, что не в силах найти выход, бьются слова: «Но я люблю тебя, Люк…»

И вместо того, чтобы обезвредить бомбу, я взрываюсь: выбиваю у Люка банку. Рука словно бита, ударяет сильно и высоко. Большие овальные таблетки разлетаются радугой уродливых зеленых «Скиттлз», рассыпаются по полу и белым простыням кровати. И мы с Люком сразу будто застываем. Губы у него слегка приоткрыты, виднеется край острых белых зубов.

Взгляд следит за таблетками — таблетками, что превратились в символы успеха или неудачи нашего брака, будто они — крошечные буйки, которые я должна была проглотить и таким образом удержать наши отношения на плаву. Но я их упустила — и мы пошли ко дну. Единственный звук в комнате — наше дыхание. Глаза Люка

широко распахнуты. Его предали.

Он считает, это я его предала, и доказательство тому — дурацкая банка витаминов.

Почему муж не понимает, что это он меня предал? Передумав насчет детей, Люк лишь показал, что сама по себе я ничего не стою.

Опомнившись, он идет к углу комнаты, куда укатилась банка. Наклоняется и поднимает ее. Берет с пола одну витаминку, зажав пальцами, потом другую и опускает назад в банку. Они звонко ударяются о дно.

Я просто стою и наблюдаю, как Люк наклоняется и выпрямляется, наклоняется и выпрямляется, пока все витамины не возвращаются на свое законное место. Даже те, что ускакали под кровать. Люку приходится приподнять одеяло, чтобы отыскать их, лечь на пол и с усилием дотянуться. Закончив, он смотрит на меня обвиняющим взглядом.

— Как меня угораздило жениться на единственной женщине в мире, которая не хочет ребенка?

Я делаю резкий вдох.

Вот.

Вот оно.

То, о чем Люк думал целую вечность, наконец прозвучало вслух. Дело не в том, что я не хочу ребенка. Это он знал с самого начала. Меня коробит от явного сожаления в голосе мужа. От того, что Люк назвал меня неповторимой, но в самом худшем смысле.

Мы стоим и смотрим друг на друга. Я жду извинений, однако они так и не звучат. Сердце колотится, в голове крутится вопрос Люка, а кроме него — куча моих собственных вопросов. Почему я не могу быть как все женщины, которые хотят ребенка? Почему я не такая? Почему создана иной? Под конец жизни обо мне так и скажут?

«Роуз Наполитано так и не стала матерью».
«Роуз Наполитано не хотела иметь детей».

Люк таращится в пол. Поднимает крышку, громко ее защелкивает. Я тянусь к банке… Тянусь к нему.

ГЛАВА 2

14 марта 1998 года

Роуз, жизни 1–9

Не люблю фотографироваться.

— Можете посмотреть на меня?

Глаза, голова, подбородок — все во мне противится этой просьбе.

Я из тех, кто избегает ока камеры, прячется за соседей. Тех, кто выставляет руку перед объективом, когда он нацелен в мою сторону. Есть и другие причины, по которым я не должна быть сейчас здесь, где меня фотографируют в шапочке и мантии выпускника. О чем я только думала?..

— Кхм, Роуз?

Раздаются шаги. Затем передо мной возникают синие, потертые на носках кроссовки с рваными шнурками. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и поднимаю взгляд. Фотограф молодой. Возможно, мой ровесник или на пару лет старше. Он моргает, прикусывает губу и хмурится.

— Извините, — говорю я, судорожно поглаживая колени, пальцы сжимаются и разжимаются. — Наверное, хуже модели у вас еще не было.

Отвожу взгляд в сторону, в темное пространство за пределами освещенной портретной фотозоны, где я сижу. За мной развернут серый фон. У стены громоздятся коробки наподобие тех, что покупаешь для переезда. Поверх брошена синяя куртка, а на полу, у плинтуса — хоккейная клюшка.

— Глупая была идея, — продолжаю я. — Просто я подумала… То есть хотела… но потом…

— Хотели? — переспрашивает фотограф.

Я молчу. Наверное, меня не очень-то тянет беседовать с этим незнакомцем о своем внутреннем мире. Тем более я все еще глазею на сваленный повсюду хлам. Должно быть, дом принадлежит фотографу. Он назвал это «студией», но, похоже, живет здесь. Или, возможно, только что переехал.

— Так чего вы хотели? — не отступает фотограф.

Что-то есть в его голосе — негромком, терпеливом, — от чего мне хочется плакать. Мне вообще от всей этой ситуации хочется плакать.

— Я не должна здесь находиться, я не подхожу, — говорю я и все же роняю слезу. — Мне ужасно неловко, но я не люблю фотографироваться. Простите, мне очень-очень жаль.

Слезы льются сильнее, хотя феминистка в глубине души распекает меня за извинения почем зря. Фотограф — никак не запомню его имя (Ларри? Нет… Лу? Возможно…) — присаживается на корточки рядом с моим стулом, так что глаза у нас оказываются почти на одном уровне.

— Не волнуйтесь. Многие просто ненавидят фотографироваться. Но все-таки из-за чего именно вы плачете, из-за портрета или чего-то другого?

Я внимательно рассматриваю его: в прореху на джинсах вылезает правое колено, сам парень немного покачивается от неловкой позы. Как он догадался, что я плачу не из-за фотографии? Понял ли, что все дело в родителях, которым порой нелегко принять мой выбор? Выбор женщины, которой я стала, когда выросла.

Я обнимаю себя руками. Черная мантия с бархатной отделкой плотная и жесткая. Наверняка, если ее подпереть как следует, она будет стоять сама по себе. Снимаю с головы убор и встряхиваю волосами. Прическа, наверное, просто ужас после тяжелой шапочки, тоже бархатной и синего цвета в тон отделки мантии. Я так радовалась, когда она пришла по почте, — этот символ многолетнего тяжелого труда, символ докторской степени, которую я получу в мае, в день выпуска. Докторская степень по социологии официально сделает меня не просто Роуз, а профессором Наполитано. Доктором Наполитано.

— Кто на том фото? — Указываю я направо, вместо того чтобы ответить на вопрос.

На стене над стопкой коробок висит большой снимок в рамке. Он будто бы не на своем месте, вся обстановка в студии кажется временной, а эта фотография, напротив, незыблема и постоянна.

На крыльце бок о бок сидят двое, мужчина и женщина, у каждого — открытая книга.

Их лица такие живые, такие заинтересованные, будто в руках у них — самое захватывающее чтиво в мире.

Фотограф поворачивается в ту сторону, куда я показываю, и сдавленно фыркает :

— Мои родители. Сфотографировал их, когда мне было десять. На день рождения мне подарили первую настоящую камеру, и я снимал все подряд — цветы, травинки, текстуру половиц в гостиной — весьма художественно. —

Оборачивается, смотрит на меня и пожимает плечами, шутливо закатывая глаза — зеленые, с карими крапинками. — А еще сделал множество отличных кадров собаки.

Я тихо смеюсь. Напряжение немного отпускает.

— И?..

— Ах да… — Теперь он не отворачивается, продолжает на меня смотреть. — То фото … Я как раз возвращался домой. Над высокой травой порхала бабочка-монарх, я погнался за ней, пытаясь поймать идеальный кадр. — Он закрывает глаза руками.

Мне вдруг хочется потянуться к нему, отвести руки от лица, коснуться гладкой смуглой кожи. Зря он смущается…

Руки фотографа снова падают на колени, он слегка пошатывается.

— Я был таким ботаником… Ну так вот: я во дворе, джинсы испачканы травой, устал, вспотел… А потом вдруг поднимаю голову и вижу, как родители читают на крыльце. И что-то такое было в их лицах… Я должен был это запечатлеть. Я остановился, поднял камеру и сделал единственный кадр.

— Тот кадр?

Он снова встает. Такой высокий…

— Ага. Именно из-за этого снимка я и захотел стать фотографом. Когда его увидел, сразу это понял. Мама вставила фото в рамку, чтобы я всегда помнил, кто я такой и чем хочу заниматься, даже когда наступят тяжелые времена. Начать зарабатывать фотографией не так-то просто.

Он ласково похлопывает камеру, которая стоит рядом с ним, и снова пожимает плечами.

Я склоняю голову, внимательно его разглядывая.

— Спасибо, что рассказали.

Он притоптывает ногой по полу.

— Теперь ваша очередь.

— Моя?

— Расскажите, в чем дело. Я поделился с вами, теперь говорите вы — зачем пришли на самом деле.

— Хм…

— Хм, итак?..

— Ладно… Хорошо.

Он пересекает помещение, берет стул, ставит его рядом со мной и садится. Подается вперед.

— У меня куча времени. Вы — мой единственный клиент.

Делаю глубокий вдох.

— Прежде чем я расскажу, ответьте мне еще на один вопрос.

— Конечно, валяйте.

К щекам приливает жар. Я встаю, расстегиваю мантию выпускника, присаживаюсь на место. Я просто плавлюсь от жары под этим торжественным одеянием.

— Мне неловко…

Он удивленно приподнимает бровь.

— Я забыла, как вас зовут, но раз уж мы рассказываем друг другу истории из своей жизни, думаю, лучше перейти на «ты» и обращаться друг к другу по имени. Ты точно не Ларри, может быть, Лу?

Он снова улыбается, смеется — такой хороший смех, негромкий, но глубокий, словно ему нравится смеяться, словно его легко рассмешить.

— Что ж, Роуз Наполитано, мой единственный на сегодня клиент, согласен, нам стоит звать друг друга по имени. И поскольку я твое уже знаю, ты тоже должна знать мое. — Он протягивает руку, и я ее принимаю. И кожей, всем телом ощущаю внезапный прилив сил. — Меня зовут Люк.

Отрывок из книги «Девять жизней Роуз Наполитано»
Обложку взяли тут

Рубрика
Проза

Похожие статьи