Проза
Телесность, хаос и экстаз. Отрывок из книги Кармен Марии Мачадо «Её тело и другие». 18+
2 ноября 2020 15 391 просмотр
Проза
Телесность, хаос и экстаз. Отрывок из книги Кармен Марии Мачадо «Её тело и другие». 18+
2 ноября 2020 15 391 просмотр

Олеся Ахмеджанова
Олеся Ахмеджанова

Сборник рассказов «Её тело и другие», ставший финалистом премии Nebula, нам посоветовала книжный критик Галина Юзефович.

Фантастическая коллекция историй, позволяющая по-новому взглянуть на женственность и сексуальность. Среди героинь — идеальная жена; женщина, которая решается на операцию по уменьшению желудка, чтобы обрести фигуру мечты; писательница, которая в поисках вдохновения сталкивается с воспоминаниями из детства…

Заимствуя приемы из самых разных жанров — от магического реализма до хоррора — Кармен Мария Мачадо сочетает несочетаемое, исследуя роль и самоощущение женщин в современном мире. И раскрывает перед нами вселенные, соединенные друг с другом интенсивностью переживания и пронзительной странностью.

Публикуем отрывок из книги «Её тело и другие»: фрагмент рассказа «У настоящих женщин есть тело».

У настоящих женщин есть тело

Раньше я думала: место моей работы, «Глам», похоже на вид изнутри гроба. Когда входишь в восточное крыло торгового центра, черная дыра «Глама» теряется между студией детского фотопортрета и белыми стенами бутика.

Отсутствие цвета подчеркивает достоинства нарядов. Наших посетительниц черное доводит до экзистенциального кризиса, а потом и до покупки. Так говорит мне Джиззи. «Черный, — поясняет она, — напоминает, что мы смертны и юность быстротечна. Кроме того, розовая тафта так и бьет в глаза из темной пустоты».


Источник

В глубине магазина — зеркало, вдвое выше меня, в золотой барочной раме. Джиззи такая высокая, что может вытирать пыль наверху гигантского зеркала, встав на небольшую приступочку. Она ровесница моей мамы или чуть старше, но лицо у нее до странности молодое, без морщин. Каждый день она красит губы нежно розовой помадой — так ровно, так безупречно, что, если всмотришься в ее лицо слишком пристально, почувствуешь дурноту. А подводка для глаз и вовсе вытатуирована у нее на веках, мне кажется.

Моя напарница Натали думает, что Джиззи этот магазин утешает в тоске по утраченной юности, — так она объясняет все «глупости», которые, по ее мнению, совершают «настоящие взрослые». За спиной у Джиззи Натали подмигивает и перевешивает платья слишком резко, словно это они виноваты в ее маленьком заработке, бесполезном дипломе, долгах за университет. Я иду за ней по пятам, расправляю юбки — неприятно, когда они мнутся сильнее, чем необходимо.

Я знаю правду. Не потому, что я особо проницательна или что-то в этом роде. Просто я однажды услышала, как Джиззи говорит по телефону. И я вижу, как она проводит ладонью по платьям, как ее пальцы задерживаются на женской коже. Ее дочь исчезла, как и все остальные, и тут уж ничего не поделаешь.
— Мне оно правда нравится, — говорит девушка с волосами как шкурка тюленя. Словно только что вынырнула из океана. Платье цвета башмачков Дороти, с глубоким вырезом на спине. — Только что же будет с моей репутацией, — бормочет она, ни к кому в отдельности не обращаясь. Упирает руки в бедра, поворачивается кругом, сверкает улыбкой. На миг в точности Джейн Расселл из «Джентльмены предпочитают блондинок» — и тут же снова тюленья девушка, а потом просто девушка.

Ее мать приносит другое платье, золотое с кобальтовым отливом. Первый день сезона, выбор пока большой: аквамариновые платья в обтяжку и темно-розовые с широкими рукавами, серия «Белла», та, которая пчелиного цвета. Русалочьи наряды — белая соль, с раструбом — красные, как водоросли, со шлейфом — лиловые, как печень; «Офелия» — она всегда выглядит влажной. «Эмма хочет второй шанс» — в точности оттенок лани, прячущейся в тени. «Банши» — продуманные лохмотья молочного шелка. Юбки пышные, взбитые, многослойная тафта, или же обвисшие, тянущиеся по полу.

Корсаж хрустит нашитым вручную коралловым бисером, или усеян камешками, или в нем натягивается кружево цвета мерзлого морского стекла, или неоновых спозаранку сливок, или перезрелой канталупы.

Есть одно — тысячи черных как смоль бусин на полночно-черной подложке, что движется с каждым вздохом. Самое дорогое платье стоит больше, чем я зарабатываю в три месяца, самое дешевое — две сотни, уценено вдвое, потому что лямка порвана, а мать Петры слишком занята и не успевает заехать и починить.

Петра привозит платья в «Глам». Ее мать — наш главный поставщик. Парни из «Фотостудии Сэди» повадились толпиться у входа в «Глам», глазеть на покупательниц, выкрикивая гадости, но Крис и Кейси и сменяющийся набор прочих засранцев не задирают Петру. Она всегда носит бейсбольную кепку на коротких темно-каштановых волосах и туго затягивает шнурки высоких ботинок. Когда она тащит пышные, упакованные в целлофан наряды, вид у нее такой, будто она голыми руками сражается с чудищем выпускного бала — сплошь нижние юбки и щупальца из горного хрусталя, — и эту женщину лучше оставить в покое. Однажды во время перекура Кейси назвал ее лесбой, но он бы не посмел сказать это при ней.

Я при виде Петры нервничаю — и рот наполняется слюной. С тех пор как я начала работать в «Гламе», у нас с ней было ровно два коротких разговора.
— Помочь?
— Нет.
И три недели спустя:
— Дождь идет? — спросила я, когда чудище выпускного бала задрожало в ее объятиях и с целлофана рассыпались во все стороны водяные капли.
— Ливанет посильнее, и мы, глядишь, все утонем. Оно бы неплохо для разнообразия.
Она очень красивая — когда выбирается из всей этой груды материи.

Первые сообщения появились в разгар экономического кризиса. Первые жертвы — первые Друзья или родные, врывавшиеся наконец в их дома или квартиры, боялись найти там мертвые тела.

Думаю, то, что они на самом деле находили, было еще хуже.

Несколько лет назад вирусным стало видео, сделанное непрофессионалом, хозяином дома в Цинциннати, который, чтоб на всякий случай иметь свидетельство, прихватил с собой камеру, когда отправился выселять задолжавшую квартиросъемщицу. Он переходил из комнаты в комнату, окликая ее по имени, направляя камеру туда и сюда, отпуская иронические замечания. Ему было что сказать насчет ее поделок, грязной посуды и вибратора на тумбочке у кровати. И если не следить внимательно, можно было пропустить кульминацию всей этой петляющей прогулки. Но в последний момент камера поворачивается, и — вот она, в самом солнечном уголке спальни, скрытая светом. Она была раздета догола и пыталась прикрыться. Сквозь ее руку просвечивали груди, сквозь ее тело просвечивала стена. Женщина плакала. Звук был таким тихим, что тупая болтовня домовладельца до той минуты заглушала его. Но теперь его можно было расслышать — горестный, испуганный.

Никто не знает, какова причина. Это не передается по воздуху. Не передается и половым путем. Это не вирус и не бактерия — или же, если это вирус или бактерия, ученые так и не смогли их обнаружить.

Поначалу все винили индустрию моды, потом миллениалов и, наконец, воду. Но воду проверили, бестелесными становятся не только миллениалы, и какая выгода индустрии моды от того, что женщины тают и исчезают? Невозможно наряжать воздух. (Разумеется, модельеры пытались.)


Источник

Во время общего перерыва у запасного выхода Крис закуривает и вручает сигарету Кейси. Они передают ее туда-обратно, и дым выплывает из их ртов, словно золотая рыбка.
— Бедра, — говорит Крис. — Бедра — вот что требуется. Бедра и достаточно мяска, чтоб было за что подержаться. Что делать, если и подержаться не за что? Это все равно как… как…
— Как пить воду без кружки, — заканчивает Кейси.

Меня всегда изумляет поэтичность, с какой эти парни описывают совокупление. Они предлагают мне бычок — как всегда. Как всегда, я отказываюсь.
Кейси давит бычок о стену и роняет окурок; пепел липнет к кирпичу, словно харкотина.
— Я одно скажу, — говорит Крис, — если мне вздумается трахать туман, дождусь сырой ночи и выставлю член наружу.

Я щиплю мышцу между плечом и шеей.
— Вроде бы некоторым парням это нравится.
— Кому нра? Никому из моих знакомых, — отвечает Крис. Наклонившись, он тычет большим пальцем мне в ключицу — недолго. — Ты прям каменная.
— Неужто? — Я отбрасываю его руку.
— В смысле, крепкая.
— Ладно.
— А другие девушки… — заводит Крис.
— Слышь, я тебе рассказывал про тот случай, когда я фотографировал женщину, которая начала таять? — вмешивается Кейси.

«Студия Сэди» специализируется в основном на портретах детей, которым дают в руки игрушки и помещают их в эти чудовищные декорации — фермерский домик, шалаш, беседку у озера (на самом деле кусок стекла с зеленым войлоком вокруг), — но иногда ребята снимают и подростков, и даже супружеские пары.

Крис качает головой:
— Когда я на компьютере попытался привести фото в порядок, там полно оказалось странных пятен, словно линзы были грязные или в трещинах. А потом я сообразил: эт я вижу то, что у нее за спиной.
— Черт, друг. Ты ей сказал?
— На хрена? Подумал, она и сама скоро сообразит.
— Эй, каменная дева, — орет Кейси, заглушая рокот погрузчика, — ты идешь?

Я возвращаюсь с перерыва, Натали ярится, злобно мечется по «Гламу», как тигрица в клетке. Джиззи подмигивает мне, когда я расписываюсь в журнале.
— Не знаю, зачем я ее тут держу, — сухо говорит она. — Скоро приедет Петра с новыми платьями. Следи, чтобы Натали никому голову не откусила.

Натали разворачивает четыре пластинки жевательной резинки и сует их в рот одну за другой, перекатывает весь ком во рту, жует медленно и, похоже, безо всякого удовольствия. Крис и Кейси заглядывают к нам, но, когда она оборачивается, удирают, словно она ядом плюется.

— Ублюдки, — бормочет она, — я, черт побери, дипломированный фотограф, но меня в «Сэди» не берут даже щелкать вопящих младенцев. Каким хреном эти два засранца сумели получить там работу?
Она пихает ближайшую подвернувшуюся под руку вешалку. Синий, как лазурит, турнюр дрожит. Я привожу его в порядок.

— Ты никогда не задумывалась, понимают ли эти девицы, покупательницы, что, когда они повзрослеют, их ждет такая же хрень, как и нас?

Я пожимаю плечами, и она толкает следующее платье. Я предоставляю ей бушевать по всему опустевшему магазину. Стою возле ряда, где цвет постепенно густеет от бледной шелковой морской пены до глубокого мха, расправляю юбки и слежу за входом. Сегодня платья выглядят печальнее, чем обычно, больше прежнего похожи на марионеток с оборванными ниточками.

Напевая себе под нос, я выправляю перекрутившиеся блестки. Одна отрывается и пролетает мимо. Я опускаюсь на колени и прижимаю ее кончиком пальца. Потом тяну подол, выравнивая его в дюйме над черным ковром. Поднимаю голову и вижу пару армейских ботинок, над ними букет пестрых юбок.
— Скоро заканчиваешь? — спрашивает Петра.


Источник

Я долго таращусь на нее, пайетка блестит на моем согнутом пальце, жар заливает лицо и растекается по загривку.
— Я, то есть, до девяти.
— Сейчас девять.

Я поднимаюсь. Петра бережно выкладывает платья на прилавок. Натали вернулась к кассе, с любопытством наблюдает за нами.

— Ты закроешь магазин? — спрашиваю я.

Она кивает, так высоко задирая левую бровь, что та чуть не сливается с челкой.

Отрывок из книги «Её тело и другие»

Обложка: unsplash

Рубрика
Проза

Похожие статьи